2018

Сезон славы: литературные премии 2018



Осень – традиционное время для объявления лауреатов литературных премий. Самая престижная награда в этом году не вручается из-за скандала в Нобелевском комитете. Однако шведские интеллектуалы объединились и создали на один год общественную «Новую академию», с целью вручения «альтернативной» Нобелевской премии по литературе. Лауреатом стала Мариз Конде (Франция), уроженка Гваделупы, выбравшая центральной темой творчества память о колониализме и рабстве. Чуть позже в Лондоне объявили лауреата Букеровской премии 2018 года: им стала североирландская писательница Анна Бернс за роман «Молочник». Председатель жюри британский философ Кваме Энтони Аппиа отметил, что «никто из нас никогда раньше не читал ничего подобного. В своей неповторимой манере Анна Бернс бросает вызов традиционному мышлению и литературным формам удивительной и захватывающей прозой». Оценить выбор жюри российскому читателю сложно: произведения Анны Бернс, как и Мариз Конде, на русский язык не переведены.

Иная ситуация с творчеством Амоса Оза – живого классика из Израиля, чьи романы можно прочесть на русском. Его в течение многих лет называют одним из главных претендентов на Нобелевскую премию, а пока он является лауреатом множества других престижных наград. 24 октября в Большом театре в Москве Амос Оз получит премию «Ясная Поляна», жюри которой возглавляет праправнук Льва Толстого Владимир Толстой.



«Женское воплощение библейского Иова»: Бродский о Цветаевой



26 сентября (8 октября) 1892 года в семье профессора Ивана Владимировича Цветаева родилась дочь Марина. Ей было суждено стать одним из ключевых поэтов ХХ века. Иосиф Бродский преклонялся перед ее «темпераментом Иова», ветхозаветного старца, испытанного всеми бедствиями земной жизни.

Из интервью Иосифа Бродского Свену Биркерсту (1979):

— И есть еще одно имя — Цветаева. Благодаря Цветаевой изменилось не только мое представление о поэзии — изменился весь мой взгляд на мир, а это ведь и есть самое главное, да? С Цветаевой я чувствую особое родство: мне очень близка ее поэтика, ее стихотворная техника. Конечно, до ее виртуозности я никогда не мог подняться. Прошу прощения за нескромность, но я иногда задавался целью написать что-нибудь «под Мандельштама» — и несколько раз получалось нечто похожее. Но Цветаева — совсем другое дело. Ее голосу подражать невозможно. Профессиональный литератор всегда невольно себя с кем-то сравнивает. Так вот, Цветаева — единственный поэт, с которым я заранее отказался соперничать.

— Что именно в творчестве Цветаевой привлекает вас и что заставляет ощущать собственную беспомощность?

— Такого ощущения она у меня не вызывает. Прежде всего она женщина. И ее голос — самый трагический в русской поэзии. Я не могу назвать ее величайшим из современных поэтов, сравнивать бессмысленно, если есть Кавафис, Оден, но для меня ее стихи имеют невероятно притягательную силу. Причина, я думаю, вот в чем. Поэзия Цветаевой трагична не только по содержанию — для русской литературы ничего необычного тут нет, — она трагична на уровне языка, просодии. Голос, звучащий в цветаевских стихах, убеждает нас, что трагедия совершается в самом языке. Вы ее слышите. Мое решение никогда не соперничать с Цветаевой было вполне сознательным. Я понимал, что ничего не выйдет. Я совершенно другой человек — и к тому же мужчина, а мужчине вроде бы не пристало говорить на таких высоких нотах, доходить в стихах до надрыва, до крика. Я не хочу приписать ей склонность к романтической экзальтации — она смотрела на мир очень мрачно.

— Она была способна выдерживать сверхнапряжение?

— Да. Ахматова говорила: «Марина часто начинает стихотворение с верхнего «до»». Если начать с самой высокой ноты в октаве, невероятно трудно выдержать целое стихотворение на пределе верхнего регистра. А Цветаева это умела. Вообще говоря, человек способен впитывать в себя несчастье и трагедию только до известного предела. Вот как корова: если она дает в день десять литров молока, больше из нее никакими силами не выжмешь. И человеческая вместимость тоже не безгранична. В этом смысле Цветаева — явление совершенно уникальное. То, как она всю жизнь переживала — и ...
Читать дальше...

«Свобода существует затем, чтобы ходить в библиотеку»



Определение свободы, данное Иосифом Бродским, вряд ли исчерпывающее. Об этой категории сложно говорить трезво: само слово употребляется так часто, что его смысл неумолимо ускользает. В истории России понятие «свободы» одно из ключевых, особенно для поколения Бродского. Секретный доклад Хрущева о культе личности Сталина в марте 1956 года открыл эпоху «оттепели», которая завершилась к «пражской весне» 1968 года. О хронологических рамках «оттепели» спорят, называя даже срок в полгода: с ХХ съезда в марте по октябрь 1956 года, когда советскими войсками было подавлено антикоммунистическое восстание в Венгрии. Бродский считал это событие рубежным в собственном восприятии политической системы Советского Союза.


Из интервью Иосифа Бродского Мириам Гросс ("Observer", 25 октября 1981 года):

— Вы были шокированы хрущевскими откровениями о Сталине?

— Нет, мое поколение — тех, кому тогда было лет шестнадцать-семнадцать, — ничто не могло шокировать. Мы знали, что нас повсюду окружают ложь, двуличность, бессердечие, мы и сами лгали. Чтобы шокировать нас, нужно было что-то посильнее смерти Сталина. Таким шоком стали события в Венгрии.

— Что вы почувствовали, впервые приехав на Запад? Оказался ли он сродни вашим ожиданиям?

Нет, я не думаю, что мысленно воссоздать то, чего не видел. Реальный пейзаж, который передо мною явился, весьма сильно отличался от моих о нем представлений. Я очень ясно помню первые дни в Вене. Я бродил по улицам, разглядывал магазины. В России выставленные в витринах вещи разделены зияющими провалами: одна пара туфель отстоит от другой почти на метр. Когда идешь по улице здесь, поражает теснота, царящая в витринах, изобилие выставленных в них вещей.
И меня поразила вовсе не свобода, которой лишены русские, хотя и это тоже, но реальная материя жизни, ее вещность. Я сразу подумал о наших женщинах, представив, как бы они растерялись при виде всех этих шмоток.
И еще одно, как-то я плыл из Англии в Голландию и увидел на корабле огромную группу детей, ехавших на экскурсию. Какая бы это была радость для наших детей, и ее украли у них, навсегда, — подумалось тогда мне. Поколения росли, старели, умирали, ничего так и не увидев. Сотни миллионов жизней, принесенных в жертву идеологии.




Brodsky.style: В кинозале




«Подозреваю, что мое поколение составляло самую внимательную аудиторию для всех этих до- и послевоенных продуктов фабрики снов. Некоторые из нас на какое-то время стали завзятыми киноманами, но, вероятно, по другим причинам, нежели наши ровесники на Западе. Для нас кино было единственным способом увидеть Запад. Начисто забывая про сюжет, мы старались рассмотреть все, что появлялось на экране, — улицу или квартиру, приборную панель в машине героя, одежду, которую носила героиня, ощутить место, структуру пространства, в котором происходило действие. Некоторые из нас достигли немалого совершенства в определении натуры, на которой снимался фильм, и иногда мы могли отличить Геную от Неаполя и уж во всяком случае Париж от Рима всего по двум-трем архитектурным ансамблям. Мы вооружались картами городов и горячо спорили, по какому адресу проживает Жанна Моро в одном фильме и Жан Маре — в другом».

Так в эссе «Трофейное» Иосиф Бродский обозначил причины любви своего поколения к кино. В отличие от театра, в кино он всю жизнь ходил с удовольствием. Существуют исследования о связи поэтического языка Бродского и кино, а также воспоминания о его реакции на фильмы.

Эллендея Проффер:

Сейчас, когда пишу это, вспоминается поразительный эпизод, случившийся в Энн-​​Арборе. В январе 1980 года мы позвали Иосифа на фильм «Весь этот джаз» Фосса. Кино на него сильно действовало, он вообще остро реагировал на все визуальное и эмоциональ​​ное. Герой фильма - хореограф, не щадящий своего здоровья, бабник, который сжигает себя на работе и беспрерывно курит, несмотря на предостережения, что у него плохое сердце.
​​В центре этого серьезного мюзикла  - весьма реалистически снятая операция на открытом сердце, подобная той, которую перенес сам Иосиф. Во время этой сцены я посмотрела на Иосифа – он сидел, схватившись за края кресла. После он сказал только:
​​– Это было очень интересное и личное переживание.




История современности. Vasari-fest в нижегородском Арсенале



«Современность» относится к тем очевидным понятиям, которые не требуют определения в повседневной жизни. Но как философская категория она дает бесконечный простор для дискуссий. Скажем, отправной точкой истории искусства является знаменитый труд Джорджо Вазари, в котором он описывает многих из своих современников. А когда современность становится историей? Что такое быть «современным» или «современником»? Вазари и Микеланджело был современниками Ивана Грозного, но разве они жили в одном мире? И может ли быть история современной?

Выбрав эту сложную тему для дискуссии, организаторы ежегодного форума «Вазари-фест» смогли сформировать насыщенную программу мероприятий. С 21 по 23 сентября в Арсенале нижегородского Кремля историю современности обсудят Ирина Прохорова, Анна Наринская, Лев Оборин, Линор Горалик, Юрий Сапрыкин, Виталий Куренной и другие известные эксперты.

Иосиф Бродский:

Современный человек невольно интересуется всякого рода развалинами — как новыми, так и древними, ибо структурная разница между ними невелика, не говоря уже о пророческом элементе, присущем данной структуре. Если последнее верно, то естественно предположить наличие этого современного — или, во всяком случае, пророческого — элемента в античной культуре. При ближайшем рассмотрении сходство между тем, что мы называем античностью, и тем, что именуется современностью, оказывается весьма ошеломительным: у наблюдателя возникает ощущение столкновения с гигантской тавтологией.
Дело в том, что у истории — так же, впрочем, как и у ее объектов (лучше — жертв) — вариантов чрезвычайно мало. Маркс утверждал, что история повторяется: сначала как трагедия, впоследствии как водевиль; современный человек добавил бы, что — и как драма абсурда. На самом деле это неверно. История не повторяется — она стоит. Из нее, как из той коровы, которую чем ни корми, больше двух литров молока в день не выжмешь. Чем ее ни корми и как ни дави ей вымя. Предел истории кладется именно ее объектами — то есть людьми. <...>

Так что когда сочиняешь сегодня стихотворение, сочиняешь его на самом деле вчера — в том вчера, которое всегда постоянно. В определенном смысле, сами того не сознавая, мы пишем не по- русски или там по-английски, как мы думаем, но по-гречески и на латыни, ибо, за исключением скорости, новое время не дало человеку ни единой качественно новой концепции. Двадцатый век настал только с точки зрения календаря; с точки зрения сознания чем человек современнее, тем он древнее.



Читать дальше...

Семь миров Владимира Высоцкого, или триумф музейного сюрреализма

Семь миров Владимира Высоцкого, или триумф музейного сюрреализма
Семь миров Владимира Высоцкого, или триумф музейного сюрреализма
Семь миров Владимира Высоцкого, или триумф музейного сюрреализма
Семь миров Владимира Высоцкого, или триумф музейного сюрреализма
Семь миров Владимира Высоцкого, или триумф музейного сюрреализма
Семь миров Владимира Высоцкого, или триумф музейного сюрреализма


Показать в музее мир, созданный творчеством настоящего поэта - задача едва ли выполнимая. Биография творца не должна автоматически смешиваться с его произведениями, а как тогда показать поэтическое слово в экспозиции, если не через личные вещи кумира? Вариант ответа на этот вызов дали авторы проекта «Коридоры. Семь миров Высоцкого», который еще можно успеть увидеть последние дни в Еврейском музее и центре толерантности в Москве.

Посетитель попадает в мир песен Высоцкого через погружение в тотальные инсталляции, выполненные с ошеломляющей тщательностью. Но дает ли метод театральной экспозиции почувствовать «нерв» Высоцкого, звучит ли здесь сумасшедшая энергетика его творчества? В материале «Новой газеты» выставочный эксперимент проанализировал писатель Борис Минаев.



Венецианская ария в музейных фондах

Венецианская ария в музейных фондах



В Музее Анны Ахматовой в Фонтанном Доме хранится более четырех тысяч предметов, принадлежавших Иосифу Бродскому. Вещи, еще вчера служившие в быту, стали музейными артефактами с особым режим сохранности. Это странная метаморфоза. Какая-нибудь отнюдь не уникальная кружка или пепельница вдруг предстают объектами пристального внимания. Особенно необычно эти вещи выглядят, если рассматривать их в связке друг с другом, а не по одиночке как реликвию. Потому что вместе они составляют рассказ об их владельце, который нам еще предстоит прочесть. Мы начинаем публикацию серии небольших кино-историй, происходящих в фондах музея с предметами, хранящими память о Бродском.

Иосиф Бродский:

Где-то в начале шестидесятых, когда принцип романтической недосказанности, воплощенной в поясе и подвязках, стал потихоньку сдавать позиции, все больше и больше обрекая нас на ограниченность колготок с их однозначным или - или, когда иностранцы, привлеченные недорогим, но весьма сильным ароматом рабства,  начали прибывать  в Россию  крупными  партиями и когда мой  приятель с чуть презрительной улыбкой на губах заметил, что географию, вероятно, может скомпрометировать только история, девушка, за которой я тогда ухаживал, подарила мне на день рождения книжку-гармошку из открыток с видами Венеции.



Музейный абордаж под небом Волги



Работа над экспозицией музея Иосифа Бродского в Доме Мурузи проходит стадию «разработка концепции». Сладко-мучительный творческий процесс, сопровождаемый неизбежными спорами. Brodsky.online начинает серию открытых дискуссий, посвященных методологическим проблемам «омузеивания» квартиры Бродского.

Одна из них прошла в рамках работы симпозиума «Тотальная музеефикация», идущего на борту «Арх парохода». Общественный проект «АРХ Москвы» и компании RIM собрал на волжском круизе ведущих архитекторов, дизайнеров и кураторов. Открыл работу симпозиума разговор о понятии современного музея, модератором выступила известный искусствовед Анна Гор. В контексте словесных баталий о музейном будущем эксперты обсудили сложность трансформации коммунального быта в Доме Мурузи в музейный, опасность застревания представления о литературной экспозиции в 1975 году и необходимость (?) музеефикации чугунных батарей.



Brodsky.style: "Нас мало, но мы в тельняшках"



Сегодня в Петропавловской крепости отмечают День тельняшки. Мало какой предмет одежды имеет вокруг себя подобный романтический ореол. Нательная полосатая рубашка как часть морской формы была введена в 1874 году великим князем Константином Николаевичем и с тех пор стала настоящим символом морской доблести.

Неудивительно, что тельняшка популярна не только среди людей, служивших на флоте. Есть целый ряд фотографий молодого Иосифа Бродского в тельняшке, сделанных у них дома в "полутора комнатах" его отцом, морским офицером, работавшим после войны фотографом в музее Военно-морского флота.



Профессор Джозеф Бродский, житель блокадного Ленинграда



Согласно официальному статусу знак «Жителю блокадного Ленинграда» присваивается лицам, прожившим в осажденном городе не менее четырёх месяцев в период с 8 сентября 1941 по 27 января 1944 года. Иосиф Бродский маленьким ребенком пережил первую, самую страшную блокадную зиму и был эвакуирован с матерью в апреле 1942 года в Череповец. Так, он мог бы официально получить этот знак и стать федеральным льготником. Единственным из нобелевских лауреатов в этой категории.

Иосиф Бродский:

В начале была тушенка. Точнее — в начале была вторая мировая война, блокада родного города и великий  голод, унесший больше жизней, чем все бомбы, снаряды и пули вместе взятые. А к концу блокады была американская говяжья тушенка в консервах. Фирмы "Свифт", по-моему, хотя поручиться не могу.  Мне было четыре года, когда я ее попробовал.

Это наверняка было первое за долгий срок мясо. Вкус его, однако, оказался менее памятным, нежели сами банки. Высокие, четырехугольные, с прикрепленным на боку ключом, они возвещали об иных принципах механики, об ином мироощущении вообще. Ключик, наматывающий на себя тоненькую полоску металла при открывании, был для русского ребенка откровением: нам известен был только нож. Страна все еще жила гвоздями, молотками, гайками и болтами — на них она и держалась; ей предстояло продержаться в таком виде большую часть нашей жизни. Поэтому никто не мог мне толком объяснить, каким образом запечатываются такие банки. Я и по сей день не до конца понимаю, как это происходит. А тогда — тогда я, не отрываясь, изумленно смотрел, как мама отделяет ключик от банки, отгибает металлический язычок, продевает его в ушко ключа и несколько раз поворачивает ключик вокруг своей оси.
(эссе «Трофейное», 1986; авторизованный перевод А. Сумеркина)




еще