Литовский дивертисмент Михаила Барышникова
Литовский дивертисмент Михаила Барышникова
Литовский дивертисмент Михаила Барышникова
Литовский дивертисмент Михаила Барышникова
Литовский дивертисмент Михаила Барышникова

Литовский дивертисмент Михаила Барышникова

Текст


Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
Барышникова зреть. Талант его не стерся!
Усилие ноги и судорога торса
с вращением вкруг собственной оси
рождают тот полет, которого душа
как в девках заждалась, готовая озлиться!

Строки Иосифа Бродского 1976 года актуальны и сегодня. «Барышникова зреть» в моноспектакле по стихам его близкого друга – мечта многих театралов. Квест в поиске билетов, действо-откровение и дух светского мероприятия, восторженные посты в соцсетях и овации переполненного зала. Все это подтверждает: «талант его не стерся».

Гастролирование спектакля задает разнообразный контекст его восприятия в разных городах, особенно связанных с Бродским. Вильнюс – это и литовские друзья поэта, и «шаг в правильном направлении», и окраина империи. Последнее создает странное ощущение в воздухе. Будто город пытается сам себя вспомнить: повсюду аккуратно, но бесформенно очерченные проплешины в новой штукатурке, обнажающие старую кирпичную кладку. Здесь одновременно берут начало и завершаются какие-то пути, это граница, вернее, пограничье. Это влияет на тон разговора.

Разговор, диалог, беседа. Лучшая сцена для них – беседка в парке. Заброшенная оранжерея, телефонная будка, старый вокзал, ветхая веранда, станция вапоретто – словом, пространство, существующее отдельно от вещи. Трактуйте лаконичную декорацию спектакля как угодно, но это место публичного уединения двух беседующих друзей.

В близоруком величьи своем,
с коим взгляд твой к пространству прикован,
скрыто чувство, что странный объем,
как залог тебе долгий, дарован,
что от всякой прогулки вдвоем
и от смерти вдвоем - застрахован.

Бродский/Барышников вдвоем, и взгляд прикован к ним обоим. Косая черта в названии спектакля – и соавторство, и знак извлечения, как в библиографии. Бродский здесь на первом месте – в сущности, это его голос звучит со сцены полтора часа. Полное вживание в поэзию, ее личное прочтение – так Михаил Барышников становится уникальным проводником в текст Бродского. Являясь, по большому счету, единственным, кто имеет на это право.

Тело – главный инструмент на сцене, ключ к Бродскому не хуже вокальных интонаций. Его метаморфозы завораживают. То очерчено-прекрасное, то безобразное, старчески немощное, тело здесь – продолжение текста, подчиненное его темпу, звучанию, смыслу. Гениальная кульминация телесного проживания поэзии – воплощенный на сцене «Портрет трагедии». Невероятное мужество актера, показывающего собой распад на молекулы, с беспощадностью автора стихотворения, доходящего до конца. Барышников заставил заглянуть в лицо трагедии с античной силой. Вспомните выражение рта на обреченной маске с пустыми глазницами.

Буквальность изображаемого в спектакле – способ концентрации на стихах. На их (буквально) звучании и смысле. И роли. С помощью этих строк Барышников пытается справиться с беспощадностью времени («Старение! Здравствуй, мое старение!»). Это практика умирания как выхода в вечность – процесса неизбежного, единственно гарантированного. Подчеркивавший последнее Бродский уже знает это доподлинно и спектакль Барышникова – единственный сеанс публичного взывания артиста к другу в преддверии окончательной встречи.

То не ангел пролетел,
прошептавши: "виноват".
То не бдение двух тел.
То две лампы в тыщу ватт

ночью, мира на краю,
раскаляясь добела -
жизнь моя на жизнь твою
насмотреться не могла.